Игорь Сипкин предлагает Вам запомнить сайт «ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ»
Вы хотите запомнить сайт «ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

«История пишется, чтобы установить строгую истину» Плиний Младший.

Читать

новые читатели

104 пользователям нравится сайт istoriavsem.mirtesen.ru

О сайте

Последние комментарии

Поиск по блогу

Чернобыльская тетрадь. Часть 4

развернуть

Чернобыльская тетрадь. Часть 4



В медсанчасти города Припять

Первая группа пострадавших, как мы уже знаем, была доставлена в медсанчасть через тридцать-сорок минут после взрыва. При этом следует отметить всю особенность и тяжесть ситуации в условиях ядерной катастрофы в Чернобыле, когда воздействие излучений на организмы людей оказалось комплексным: мощное внешнее и внутреннее облучение, осложненное термическими ожогами и увлажнением кожных покровов. Картина реальных поражений и доз не могла быть оперативно установлена из-за отсутствия у врачей данных службы радиационной безопасности атомной станции об истинных радиационных полях. Как я уже упоминал ранее, имевшиеся на АЭС радиометры показывали интенсивность радиации три-пять рентген в час. В то же время более точная информация начальника Штаба гражданской обороны АЭС С. С. Воробьева не была учтена. «Смягченная» информация службы РБ АЭС, естественно, не насторожила должным образом врачей медсанчасти, и без того недостаточно подготовленных в этом плане.



И только первичные реакции облученных: мощная эритема (ядерный загар), отеки, ожоги, тошнота, рвота, слабость, у некоторых шоковые состояния — заставили предполагать очень тяжелые поражения.

Кроме того, медсанчасть, обслуживающая Чернобыльскую АЭС, не была оснащена необходимой радиометрической аппаратурой с достаточно широким диапазоном шкал измерений, позволяющей оперативно определять характер и степень внешнего и внутреннего облучений. Бесспорно, врачи медсанчасти не были подготовлены организационно к приему подобного рода больных. Не была в связи с этим проведена необходимая в таких случаях срочная классификация пострадавших по типу течения болезни при остром лучевом синдроме, каждому из которых присущи определенные ранние симптомы, различия между которыми имеют значение для терапии заболевания. В качестве основного критерия в таких случаях выбирается вероятный исход болезни:

1. Выздоровление невозможно или маловероятно.

2. Выздоровление возможно при использовании современных терапевтических средств и методов.

3. Выздоровление вероятно.

4. Выздоровление гарантировано.

Такая классификация особенно важна в том случае, когда при аварии облучено большое количество людей, и может возникнуть необходимость скорее определить тех из них, кому своевременно оказанная медицинская помощь может спасти жизнь. То есть такая помощь должна охватывать пораженных второй и третьей группы лиц указанной классификации, так как их судьба существенно зависит от своевременно принятых терапевтических мер.

Здесь особенно важно знать, когда началось облучение, сколько оно длилось, сухая или мокрая была кожа (через влажную кожу интенсивнее диффундируют внутрь радионуклиды, особенно через кожу, пораженную ожогами и ранениями).

Мы знаем, что практически вся смена Акимова не имела респираторов и таблеток-протекторов (йодистого калия и пентоцина), и работа этих людей проходила без грамотного дозиметрического обеспечения.

Все поступившие в медсанчасть пострадавшие не были классифицированы по типу течения острой лучевой болезни, свободно общались друг с другом. Не была обеспечена достаточная дезактивация кожных покровов (только обмыв под душем, который был неэффективен или мало эффективен из-за диффузии радионуклидов с накоплением в зернистом слое под эпидермисом).

При этом основное внимание было обращено на терапию больных первой группы с тяжелыми первичными реакциями, которых сразу положили под капельницу, и больных с тяжелыми термическими ожогами (пожарные, Шашенок, Кургуз).

Только через четырнадцать часов после аварии из Москвы самолетом прибыла специализированная бригада в составе физиков, терапевтов-радиологов, врачей-гематологов. Были проведены одно-, трехкратные анализы крови, заполнены амбулаторные карты-выписки с указанием клинических проявлений после аварии, жалоб пострадавших, числа лейкоцитов и лейкоцитарной формулы...

Свидетельствует начальник смены блока № 4 В. Г. Смагин (принимал смену у Акимова):


Около четырнадцати часов покинул БЩУ (началась рвота, головная боль, головокружение, полуобморочное состояние), помылся и переоделся в санпропускнике, пришел на АБК-1 в здравпункт. Там уже были врачи, сестры. Попытались записать, где был, какие радиационные поля? Но что мы знали? Мы толком ничего не знали. Зашкал на тысяче микрорентген в секунду — и все. Где был?.. Разве расскажешь, где был. Это надо им весь проект АЭС докладывать. К тому же, меня все время мутило. Тогда нас, человек пять, посадили в „скорую" и отвезли в медсанчасть Припяти.

Привезли в приемный покой, РУПом (прибор для замера активности) замерили активность каждого. Все радиоактивны. Помылись еще раз. Все равно радиоактивные. Проводили нас на третий этаж к терапевтам. Было в ординаторской несколько терапевтов. Меня сразу увидела и взяла к себе Людмила Ивановна Прилепская. У нее муж тоже начальник смены блока, и мы дружили семьями. Но тут у меня и других ребят началась рвота. Мы увидели ведро или урну, схватили и втроем начали рвать в это ведро.

Прилепская записала мои данные, выяснила место, где я был на блоке и какие там радиационные поля. Никак не могла взять в толк, что там везде поля, везде грязь. Нет ни одного чистого уголка. Вся атомная станция — сплошное радиационное поле. Пыталась выяснить, сколько я схватил. В промежутках между рвотами рассказывал ей как мог. Сказал, что поля из нас никто точно не знает. Зашкал на тысяче микрорентген в секунду — и все. Чувствовал себя очень плохо. Дикая слабость, головокружение, дурнота.

Проводили в палату и положили на свободную койку. Сразу поставили капельницу в вену. Длилось это долго. Примерно, два с половиной-три часа. Влили три флакона: в двух прозрачная жидкость, в одном — желтоватая. Мы все это называли — физраствор.

Часа через два в теле стала ощущаться бодрость. Когда кончилась капельница, я встал и начал искать курево. В палате было еще двое. На одной койке прапорщик из охраны. Все говорил:

— Сбегу домой. Жена, дети волнуются. Не знают, где я. И я не знаю, что с ними.

— Лежи, — сказал я ему. Хватанул бэры, теперь лечись...

На другой койке лежал молодой наладчик из Чернобыльского пусконаладочного предприятия. Когда он узнал, что Володя Шашенок умер утром, кажется, в шесть утра, то начал кричать, почему скрыли, что он умер, почему ему не сказали. Это была истерика. И, похоже, он перепугался. Раз умер Шашенок, значит, и он может умереть. Он здорово кричал.

— Все скрывают, скрывают!.. Почему мне не сказали?!

Потом он успокоился, но у него началась изнурительная икота.

В медсанчасти было грязно. Прибор показывал радиоактивность. Мобилизовали женщин из Южатомэнергомонтажа. Они все время мыли в коридоре и в палатах. Ходил дозиметрист и все измерял. Бормотал при этом:

— Моют, моют, а все грязно...

Похоже, он был недоволен работой женщин, хотя они здорово старались и ни в чем не были виноваты. Были настежь открыты окна, на улице духота, в воздухе радиоактивность. Гамма-фон в воздухе. Поэтому прибор неверно показывал. То есть верно — показывал грязь. С улицы все летело внутрь и оседало.

В открытое окно услышал, что меня зовут. Выглянул, а внизу Сережа Камышный, начальник смены реакторного цеха из моей смены. Спрашивает: „Ну как дела?" А я ему в ответ: „Закурить есть?"

— Есть!

Спустили шпагат и на шпагате подняли сигареты. Я ему сказал:

— А ты, Серега, что бродишь? Ты тоже нахватался. Иди к нам.

А он говорит:

— Да я нормально себя чувствую. Вот дезактивировался. — Он достал из кармана бутылку водки. — Тебе не надо?

— Не-ет! Мне уже влили...

Заглянул в палату к Лене Топтунову. Он лежал. Весь буро-коричневый. У него был сильно отекший рот, губы-Распух язык. Ему трудно было говорить.

Всех мучило одно: почему взрыв?

Я спросил его о запасе реактивности. Он с трудом сказал, что „Скала" показывала восемнадцать стержней. Но, может, врала. Машина иногда врет...

Володя Шашенок умер от ожогов и радиации в шесть утра. Его, кажется, уже похоронили на деревенском кладбище. А заместитель начальника электроцеха Александр Лелеченко после капельницы почувствовал себя настолько хорошо, что сбежал из медсанчасти и снова пошел на блок. Второй раз его уже повезли в Киев в очень тяжелом состоянии. Там он и скончался в страшных муках. Общая доза, им полученная, составила две с половиной тысячи рентген. Не помогли ни интенсивная терапия, ни пересадка костного мозга...

После капельницы многим стало лучше. Я встретил в коридоре Проскурякова и Кудрявцева. Они оба держали руки прижатыми к груди. Как закрывались ими от излучения реактора в центральном зале, так и остались руки в согнутом положении, не могли разогнуть, страшная боль. Лица и руки у них очень отекли, темно-буро-коричневого цвета. Оба жаловались на мучительную боль в коже рук и лица. Говорить долго не могли, и я не т1ал их больше тревожить.

Но Валера Перевозченко после капельницы не встал. Лежал, молча отвернувшись к стене. Сказал только, что страшная боль во всем теле. И физраствор не поднял ему настроения.

Толя Кургуз был весь в ожоговых пузырях. В иных местах кожа лопнула и висела лохмотьями. Лицо и руки сильно отекли и покрылись корками. При каждом мимическом движении корки лопались. И изнурительная боль. Он жаловался, что все тело превратилось в сплошную боль.

В таком же состоянии был Петя Паламарчук, вынесший Володю Шашенка из атомного ада...

Врачи, конечно, делали очень много для пострадавших, но их возможности были ограничены. Они и сами облучились. Атмосфера, воздух в медсанчасти — были радиоактивные. Сильно излучали и тяжелые больные. Они ведь вобрали радионуклиды внутрь и впитали в кожу.

Действительно, нигде в мире подобного не было. Мы были первыми после Хиросимы и Нагасаки. Но гордиться здесь нечем...

Все, кому полегчало, собрались в курилке. Думали только об одном: почему взрыв? Был тут и Саша Акимов, печальный и страшно загорелый. Вошел Анатолий Степанович Дятлов. Курит, думает. Привычное его состояние. Кто-то спросил:

— Сколько хватанул, Степаныч?

— Д-да, думаю, р-рентген сорок... Жить будем...

Он ошибся ровно в десять раз. В 6-й клинике Москвы у него определили четыреста рентген. Третья степень острой лучевой болезни. И ноги он себе подпалил здорово, когда ходил по топливу и графиту вокруг блока...

Но почему так произошло? Ведь все протекало нормально. Все правильно делали, режим был относительно спокоен. И вдруг... В считанные секунды все рухнуло... Так думали все операторы.

И только Топтунов, Акимов и Дятлов могли, казалось всем, ответить на эти вопросы. Но весь фокус состоял в том, что и они ответить на этот вопрос не могли. У многих в голове торчало слово „диверсия". Потому что, когда не можешь объяснить, то на самого черта подумаешь...

Акимов на мой вопрос ответил одно:

— Мы все правильно делали... Не понимаю, почему так произошло...

Весь он был полон недоумения и досады.

Тогда действительно многим было все непонятно. Глубину постигшей нас беды мы еще не сознавали. Дятлов тоже был уверен в правильности своих действий.

К вечеру прибыла команда врачей из 6-й клиники Москвы. Ходили по палатам. Осматривали нас. Бородатый доктор, кажется, Георгий Дмитриевич Селидовкин, отобрал первую партию — двадцать восемь человек — для срочной отправки в Москву. Отбор делал по ядерному загару. Было не до анализов. Почти все двадцать восемь умрут...

Из окна медсанчасти хорошо был виден аварийный блок. К ночи загорелся графит. Гигантское пламя. Вилось вокруг венттрубы впечатляющим огненным смерчем. Страшно было смотреть. Больно.

Руководил отправкой первой партии зампредисполкома Саша Эсаулов. Двадцать шесть человек посадили в красный ,,Икарус". Кургуза и Паламарчука повезли „скорой". Улетели из Борисполя часа в три ночи.

Остальных, которым было полегче, в том числе и меня, отправили в 6-ю клинику Москвы 27 апреля. Выехали из Припяти где-то около двенадцати дня. Более ста человек тремя „Икарусами". Крики и слезы провожающих. Ехали все, не переодеваясь, в полосатых больничных одеждах...

В 6-й клинике определили, что я схватил 280 рад...»



Около девяти вечера 26 апреля 1986 года прибыл в Припять заместитель Председателя Совета Министров СССР Борис Евдокимович Щербина. Поистине историческая роль выпала на его долю. Он стал первым председателем Правительственной комиссии по ликвидации последствий ядерной катастрофы в Чернобыле. Он же, вся его деятельность по руководству энергетикой через некомпетентного Майорца, на мой взгляд, ускорили приход Чернобыля.

Невысокого роста, щупленький, теперь больше обычного бледный, с плотно сжатым, уже старческим ртом и властными тяжелыми складками худых щек, он был спокоен, собран, сосредоточен.

Не понимал он пока еще, что кругом — и на улице, и в помещении — воздух насыщен радиоактивностью, излучает гамма- и бета-лучи, которым абсолютно все равно, кого облучать — Щербину или простых смертных. А их-то, этих простых смертных, было в ночном городе, за окном кабинета, около сорока восьми тысяч со стариками, женщинами и детьми. Но почти так же все равно было и Щербине, ибо только он хотел и мог решать — быть или не быть эвакуации, считать или не считать происшедшее ядерной катастрофой.

Чернобыльская тетрадь. Часть 4

Борис Евдокимович Щербина

Он вел себя в присущей ему манере. Вначале был тих, скромен, и даже чуть апатичен внешне. Колоссальная, мало контролируемая власть, вложенная в этого маленького сухонького человека, сообщала ему сладостное ощущение неограниченного могущества, и, казалось, он, как Господь Бог, сам решал, когда ему карать, когда миловать, но... Щербина был человек, и все у него произойдет как у человека: вначале подспудно, на фоне внешнего спокойствия, будет зреть буря, потом, когда он кое-что поймет и наметит пути, разразится буря реальная, злая буря торопливости и нетерпения:

— Скорей, скорей! Давай, давай!

Но в Чернобыле разыгралась космическая трагедия. А Космос надо давить не только космической силой, но и глубиной разума, — это тоже Космос, но только живой и, стало быть, более могущественный.

По итогам деятельности рабочих комиссий первым Докладывал Майорец. Он вынужден был признать, что 4-й блок разрушен, что разрушен и реактор. Вкратце изложил мероприятия по укрытию (захоронению) блока. Надо, говорит, уложить в разрушенное взрывом тело блока более 200 тысяч кубометров бетона. Видимо, надо делать металлические короба, обкладывать ими блок и уже их бетонировать. Непонятно, что делать с реактором. Он раскален. Надо думать об эвакуации. «Но я колеблюсь. Если потушить реактор, радиоактивность должна уменьшиться или исчезнуть...»

— Не торопитесь с эвакуацией, — спокойно, но было видно, это деланное спокойствие, сказал Щербина. Внутри у него, чувствовалось, клокотала бессильная ярость.

Ах, как ему хотелось, чтобы не было эвакуации! Ведь так все хорошо началось у Майорца в новом министерстве. И коэффициент установленной мощности повысили, и частота в энергосистемах стабилизировалась... И вот тебе...

После Майорца выступали Шашарин, Прушинский, генерал Бердов, Гаманюк, Воробьев, командующий химвойск генерал-полковник Пикалов, от проектировщиков Куклин и Конвиз, от дирекции АЭС — Фомин и Брюханов.

Выслушав всех, Щербина пригласил присутствующих к коллективному размышлению.

— Думайте, товарищи, предлагайте. Сейчас нужен мозговой штурм. Не поверю, чтобы нельзя было погасить какой-то там реактор. Газовые скважины гасили, не такой огонь там был — огненная буря. Но гасили же!

И начался мозговой штурм. Каждый говорил, что в голову взбредет. В этом и заключается способ мозгового штурма. Даже какая-нибудь ерунда, околесица, ересь может неожиданно натолкнуть на дельную мысль. Чего только не предлагалось: и поднять на вертолете огромный бак с водой и бросить его на реактор, и сделать своего рода атомного «троянского коня» в виде огромного полого бетонного куба. Затолкать туда людей и двинуть этот куб на реактор, а уж, подобравшись близко, забросить этот самый реактор чем-нибудь...

Кто-то дельно спросил:

— А как же эту железобетонную махину, то бить «троянского коня», двигать? Колеса нужны и мотор-Идея сразу была отвергнута.

Высказал мысль и сам Щербина. Он предложил нагнать в подводящий канал, что рядом с блоком, водомерные пожарные катера и оттуда залить водой горящий реактор. Но кто-то из физиков объяснил, что ядерный огонь водой не загасишь, активность еще больше попрет. Вода будет испаряться, и пар с топливом накроет все кругом. Идея катеров отпала.

Наконец кто-то вспомнил, что огонь, в том числе и ядерный, безвредно гасить песком...

И тут стало ясно, что без авиации не обойтись. Срочно запросили из Киева вертолетчиков.



Заместитель командующего ВВС Киевского военного округа генерал-майор Николай Тимофеевич Антошкин был уже в пути по дороге в Чернобыль.

Приказ из округа получил вечером 26 апреля: «Срочно убыть в город Припять. Аварийный атомный блок решили засыпать песком. Высота реактора тридцать метров. Видимо, кроме вертолетов на это дело никакая другая техника не годится... В Припяти действуйте по обстановке... Держите с нами связь постоянно...»

Военные вертолетчики дислоцировались далеко от Припяти и Чернобыля. Надо перебрасывать ближе...



Пока генерал Н. Т. Антошкин был в пути, Правительственная комиссия решала вопрос об эвакуации. Особенно настаивали на эвакуации представители Гражданской обороны и медики из Минздрава СССР.

— Эвакуация необходима немедленно! — горячо доказывал заместитель министра здравоохранения Е. И. Воробьев. — В воздухе плутоний, цезий, стронций... Состояние пострадавших в медсанчасти говорит об очень высоких радиационных полях. Щитовидки людей, детей в том числе, нашпигованы радиоактивным йодом. Профилактику йодистым калием никто не делает... Поразительно!..

Щербина прервал его:

— Эвакуируем город утром 27 апреля. Всю тысячу сто автобусов подтянуть ночью на шоссе между Чернобылем и Припятью. Вас, генерал Бердов, прошу выставить посты к каждому дому. Никого не выпускать на улицу. Гражданской обороне утром объявить по радио необходимые сведения населению. А также уточненное время эвакуации. Разнести по квартирам таблетки йодистого калия. Привлеките для этой цели комсомольцев... А сейчас мы с Шашариным и Легасовым полетим к реактору. Ночью виднее...



Щербина, Шашарин и Легасов на вертолете гражданской обороны поднялись в ночное радиоактивное небо Припяти и зависли над аварийным блоком. Щербина в бинокль рассматривал раскаленный до ярко-желтого цвета реактор, на фоне которого хорошо были видны темноватый дым и языки пламени. А в расщелинах справа и слева, в недрах разрушенной активной зоны просвечивала мерцающая звездная голубизна. Казалось, будто кто-то всемогущий накачивал огромные невидимые меха, раздувая этот гигантский, 20-метрового диаметра, ядерный горн. Щербина с уважением смотрел на это огненное атомное чудище, несомненно обладавшее большей, чем он, зампред Совмина СССР, властью. Настолько больше, что перечеркнуло уже судьбы многих больших начальников и его, Щербину, способно освободить от должности. Серьезный противник, ничего не скажешь...

— Ишь, как разгорелся! — будто про себя говорил Щербина. — И сколько же в этот кратер, — букву «е» в слове «кратер» он произносил очень мягко, — надо песку кинуть?

— Полностью собранный и загруженный топливом реактор весит десять тысяч тонн, — ответил Шашарин. — Если выбросило половину графита и топлива — это где-то около тысячи тонн, образовалась яма глубиной до четырех метров и в диаметре метров двадцать. У песка больший удельный вес, чем у графита... Думаю, три-четыре тысячи тонн песка надо будет бросить...

— Вертолетчикам придется поработать, — сказал Щербина. — Какая активность на высоте двести пятьдесят метров?

— Триста рентген в час... Но когда в реактор полетит груз, поднимется ядерная пыль и активность на этой высоте резко возрастет. А «бомбить» придется с меньшей высоты...

Вертолет сошел с кратера.

Щербина был сравнительно спокоен. Но это спокойствие объяснялось не только выдержкой зампреда, но в значительной степени его недостаточной осведомленностью в атомных вопросах, а также неопределенностью ситуации. Уже через несколько часов, когда будут приняты первые решения, он станет кричать на подчиненных во всю силу легких, торопить, обвиняя в медлительности и во всех смертных грехах...


27 апреля 1986 года

Рассказывает полковник В. Филатов:


Было уже далеко за полночь 27 апреля, когда в здание горкома КПСС вошел генерал-майор авиации Н. Т. Антошкин. Еще подъезжая к Припяти, он обратил внимание, что в окнах всех учреждений полыхал полный свет. Город не спал, гудел, как растревоженный улей. В горкоме битком людей.

Сразу доложил Щербине о своем прибытии.

Щербина сказал:

— На вас и на ваших вертолетчиков, генерал, сейчас вся надежда. Кратер надо запечатать песком наглухо. Сверху. Ниоткуда больше к реактору не подступиться. Только сверху. Только ваши вертолетчики...

— Когда начинать? — спросил генерал Антошкин.

— Когда начинать? — удивленно вскинулся Щербина. — Прямо сейчас, немедленно.

— Нельзя, Борис Евдокимович. Еще не перебазировались вертолеты. Надо найти площадку, место управления полетами... Только с рассветом...

— Тогда прямо с рассветом, — согласился Щербина. — Ну, вы меня понимаете, генерал? Берите это дело в свои руки».

Озадаченный председателем Правительственной комиссии, генерал Антошкин лихорадочно размышлял:

«Где взять этот песок? Где мешки? Кто будет их грузить в вертолеты? Каковы маршруты подхода к 4-му блоку по воздуху? С какой высоты бросать мешки? Какова радиация? Можно ли вообще посылать на кратер летчиков? А вдруг пилоту в воздухе станет плохо? Вертолетчиками в воздухе надо руководить — как, кто, откуда? Какие мешки с песком? Твори, генерал, из ничего...»

Продумывал линию дел и поступков:

«Мешки с песком — вертолеты, сбрасывание мешков с песком; расстояние от взлетной площадки до кратера; взлетная площадка — место дислокации; реактор — радиация — дезактивация личного состава и техники...»

Антошкин вспомнил вдруг, что по дороге из Киева в Припять навстречу шла бесконечная вереница автобусовв и частных машин, в которых людей было как в час «пик»... Мелькнула тогда мысль: «Эвакуация?»

Да, это была самоэвакуацня. Часть людей по собственной инициативе покинула радиоактивный город. Уже в течение дня и вечера 26-го апреля...

Антошкин думал, куда сажать вертолеты. Не находил ответа. И вдруг поймал себя на том, что внимательно рассматривает площадь перед горкомом партии.

«Именно здесь! — мелькнула мысль. — Кроме площадки перед горкомом КПСС сажать вертолеты тут негде...

Доложил Щербине. После некоторых колебаний: шум моторов будет мешать работе Правительственной комиссии, — получил добро.

Не разбирая, где сколько радиации, промчался на машине к аварийному блоку, посмотрел подлеты к площадке. И все это без защитных средств. Растерянная администрация АЭС не сумела обеспечить ими прибывших. Все были, кто в чем приехал. Активность в волосах и на одежде к исходу суток достигла десятков миллионов распадов...»

Глубоко за полночь 27 апреля генерал-майор Антошкин по личной рации вызвал первую пару вертолетов. Но без руководителя с земли они в этой обстановке сесть не могли. Антошкин взобрался на крышу десятиэтажной гостиницы «Припять» со своей рацией и стал руководителем полетов. Развороченный взрывом 4-й блок с короной пламени над реактором был виден как на ладони. Правее, за станцией Янов и путепроводом — дорога на Чернобыль, а на ней бесконечная, тающая в дальней утренней дымке колонна разноцветных пустых автобусов: красных, зеленых, синих, желтых, застывших в ожидании приказа.
Чернобыльская тетрадь. Часть 4


Тысяча сто автобусов растянулись по всей дороге от Припяти до Чернобыля на двадцать километров. Гнетущей была картина застывшего на дороге транспорта. Высвечивая в лучах утренней зари, сверкая непривычно пустыми глазницами окон, уходящая за горизонт колонна автобусов остро символизировала собой, что здесь, на этой древней, исконно чистой, а теперь радиоактивной земле — жизнь остановилась...

В 13 часов 30 минут колонна дрогнет, двинется, переползет через путепровод и распадется на отдельные машины у подъездов белоснежных домов. А потом, покидая Припять, увозя навсегда людей, унесет на своих колесах миллионы распадов радиоактивности, загрязняя дороги поселков и городов...

Надо было бы предусмотреть замену скатов на выезде из десятикилометровой зоны. Но об этом никто не додумал. Активность же асфальта в Киеве долго еще потом будет составлять от десяти до тридцати милли-рентген в час, и месяцами придется отмывать дороги...

Глубоко за полночь было окончательно все решено относительно эвакуации. Но превалировала оценка: эвакуация ненадолго, на два-три дня. Наука, сидя в горкоме партии, предполагала, что радиация снизится после того, как реактор завалят песком и глиной. Правда, наука сама толком еще не определилась, но тем не менее мысль о недолговечности радиации возобладала. В связи с этим дана была рекомендация: одеваться легко, продукты и деньги брать на три дня, вещи носильные закрыть в шкафах, газ, электричество выключить, двери закрыть на замок. Сохранность квартир обеспечит милиция...

Если бы члены Правительственной комиссии знали о размерах радиационного фона, решение было бы иным. Многие жители могли бы забрать основные носильные вещи, упаковав их в полиэтиленовые мешки. Ведь естественный приток радиоактивной пыли в квартиры (через щели в дверях и окнах) продолжался. И спустя неделю радиоактивность вещей в квартирах достигла одного рентгена в час.

А многие женщины и дети уезжали в легких халатах и платьицах, унося на них и в волосах миллионы распадов...

Свидетельствует В. И. Шишкин:


Вначале предполагали эвакуировать город рано утром. На этом настаивали Шашарин, Минздрав СССР — Воробьев, Туровский, представители Штаба гражданской обороны.

Наука помалкивала по поводу эвакуации. И вообще, как мне казалось, опасность наукой преуменьшалась. Бросалась в глаза неопределенность со стороны ученых, неуверенность — что делать с реактором. Забрасывание песком рассматривалось тогда как превентивная мера по борьбе с пожаром в реакторе...»


Свидетельствует Б. Я. Прушинский

«Четвертого мая я вылетел на вертолете к реактору вместе с академиком Велиховым. Внимательно осмотрев с воздуха разрушенный энергоблок, Велихов озабоченно сказал:

— Трудно понять, как укротить реактор...

И это уже было сказано после того, как ядерное жерло было засыпано пятью тысячами тонн различных материалов...»

Свидетельствует В. Н. Шишкин:

«В три ночи 27 апреля стало ясно, что утром эвакуировать город ни организационно, ни технически не удается. Надо было предупредить население. Решили созвать утром представителей всех предприятий и организаций города и подробно объявить об эвакуации.

Все члены комиссии были без респираторов, таблетки йодистого калия никто не выдавал. Да никто их и не спрашивал. Наука, видно, тоже не соображала в этом деле. Брюханов и местные власти были в прострации, а Щербина и многие присутствующие члены комиссии, в том числе и я, были безграмотны по части дозиметрии и ядерной физики...

Потом я узнал, что активность в помещении, где мы находились, достигала ста миллибэр в час (то есть трех рентген в сутки, если не выходить на улицу), а снаружи — до одного рентгена в час, то есть 24 рентгена в сутки. Однако это внешнее облучение. Накапливание йода-131 в щитовидной железе происходило значительно быстрее, и, как мне объяснили потом дозиметристы, к середине 27 апреля излучение от щитовидной железы достигало у многих 50 рентген в час. Доля же облучения организма от щитовидки равна соотношению один к двум. То есть от собственных щитовидок люди получали еще плюс рентген к тому, что уже схватили от внешнего облучения. Суммарная доза, полученная каждым жителем Припяти и членом Правительственной комиссии к 14 часам 27 апреля, составила около сорока-пятидесяти рад в среднем.

В 3 часа 30 минут ночи меня уже валила с ног дикая, как потом выяснилось, ядерная усталость, и я пошел хоть немного соснуть.

Утром 27 апреля проснулся около половины седьмого, вышел на балкон покурить. С соседнего балкона гостиницы „Припять" Щербина старательно разглядывал в подзорную трубу разрушенный четвертый энергоблок...

Где-то возле десяти утра собрали всех представителей предприятий и организаций города. Разъяснили обстановку, как действовать. Подробно об эвакуации, которую наметили на четырнадцать часов. Главная задача — не допускать выхода людей из домов, профилактика йодистым калием, мокрая уборка квартир и городских улиц.

Дозиметры не выдавали. Их просто не было в нужном количестве. Те, что были на блоке, — загрязнены...

Обедали, ужинали 26 апреля, завтракали и обедали 27 апреля все члены Правительственной комиссии без предосторожностей в ресторане гостиницы „Припять". Вместе с пищей радионуклиды попадали внутрь организма. Только с вечера 27 апреля по настоянию Штаба гражданской обороны пошел сухой паек: колбаса, огурцы, помидоры, сырок плавленый, кофе, чай, вода. Всем хватило, кроме Майорца, Щербины и Марьина. Они, видно, как обычно ждали, что им принесут. Но никто не приносил. А когда они сами кинулись, уже все было расхватано. По этому поводу было много шуток и смеха.

Самочувствие у членов Правительственной комиссии к середине дня 27 апреля было примерно у всех одинаковое: сильная ядерная усталость (она ощущается намного раньше и глубже, чем обычная при том же объеме работы), першило в горле, сухость, кашель, головная боль, зуд кожи. Йодистый калий членам Правительственной комиссии стали выдавать только 28 апреля...

Днем 27 апреля была развернута ежечасная дозиметрическая разведка в городе Припяти. Брали мазки с асфальта, пробы воздуха, пыли с обочин дорог. Анализ показывал, что пятьдесят процентов радиоактивных осколков приходилось на йод-131. Активность вплотную к поверхности асфальта достигала 50 рентген в час. На расстоянии двух метров от земли — примерно один рентген в час...»

Свидетельствует М. С. Цвирко:

«27 апреля вечером все повара сбежали. Вода из кранов перестала идти. Руки помыть негде. Принесли нам в картонных коробках хлеб кусками, в другой коробке — огурцы, в третьей — консервы, еще что-то. Я брезгливо брал хлеб, откусывал, а ту часть, что держал рукой, — выбрасывал. Потом понял, что зря брезговал. Ведь тот кусок, который я проглатывал, был такой же грязный как и тот, что держал рукой. Все было страшно грязным...»

Свидетельствует И. П. Цечельская — аппаратчица Припятского бетонно-смесительного узла:
«Мне и другим сказали, что эвакуация на три дня и что ничего брать не надо. Я уехала в одном халатике. Захватила с собой только паспорт и немного денег, которые вскоре кончились. Через три дня назад не пустили, Добралась до Львова. Денег нет. Знала бы, взяла бы с собой сберкнижку. Но все оставила. Штамп прописки в Припяти, который я показывала как доказательство, ни на кого не действовал. Полное безразличие. Просила пособие, не дали. Написала письмо министру энергетики Майорцу. Не знаю, наверное, мой халат, все на мне — очень грязное. Меня не измеряли...»

Виза министра на письме Цечельской:
«Пусть товарищ Цечельская И. П. обратится в любую организацию Минэнерго СССР. Ей выдадут 250 рублей».
Но эта виза датирована десятым июля 1986 года. А 27 апреля...

Свидетельствует Г. Н. Петров:

«Утром 27 апреля объявили по радио, чтобы не выходили из квартир. По домам бегали сандружинницы, разносили таблетки йодистого калия. У каждого подъезда поставили милиционера без респиратора.

На улице ведь было, как стало известно потом, до одного рентгена в час и радионуклиды в воздухе.

Но не все люди послушались инструкций. Было тепло и светило солнце. Выходной день. Но был кашель, сушило горло, металлический привкус во рту, головная боль. Некоторые бегали в медсанчасть измеряться. У них измеряли РУПом щитовидки. Зашкал на диапазоне пять рентген в час. Но других приборов не было. И потому неясна была подлинная активность. Люди волновались. Но потом как-то быстро забывали, Были сильно возбуждены...»


Свидетельствует Л. А. Харитонова:

«Еще 26 апреля, во второй половине дня, некоторых, в частности детей в школе, предупреждали, чтобы не выходили из дома. Но большинство не обращало на это внимания. Ближе к вечеру стало понятно, что тревога обоснованная. Люди ходили друг к другу, делились опасениями. Сама не видела, но говорили, что многие, особенно мужчины, дезактивировались выпивкой. В рабочих поселках и без ядерной аварии можно увидеть пьяных. А здесь появился новый стимул. Видимо, кроме спиртного, для дезактивации ничего другого просто не было. Припять была очень оживлена, бурлила людьми, будто готовилась к какому-то огромному карнавалу. Конечно, на носу были майские праздники. Но перевозбуждение людей бросалось в глаза...»

Свидетельствует Л. Н. Акимова:

«Утром 27 апреля по радио передали, чтобы не выходили из дома, не подходили к окну. Старшеклассницы принесли йодистые таблетки. В 12 часов сообщили уже определенней, что будет эвакуация, но не надолго — на 2—3 дня, чтобы не волновались и не брали много вещей. Дети все стремились к окну, посмотреть, что на улице. Я их оттаскивала. Было тревожно. Сама выглядывала в окно и поняла, что не все слушаются. На скамье возле дома сидела женщина, наша соседка, и вязала. Рядом в песочке играл ее двухлетний сынишка. А ведь там, как узнали потом, весь воздух, которым дышали, излучал гамма- и бета-лучи. Воздух был насыщен долгоживущими радионуклидами, и все это накапливалось в организме. Особенно радиоактивный йод в щитовидках, наиболее опасный для детей. Все время болела голова и душил сухой кашель...

А в общем, все жили как обычно. Готовили завтраки, обеды, ужины. Весь день и вечер 26 апреля ходили в магазины. Да и 27 утром тоже. Ходили друг к другу в гости...

А ведь продукты, еда уже тоже были заражены радиацией... Меня еще очень волновало состояние мужа: темно-бурый цвет кожи, возбужденность, лихорадочный блеск глаз...»

Чернобыльская тетрадь. Часть 4


Свидетельствует Г. Н. Петров:
«Ровно в четырнадцать часов к каждому подъезду подали автобусы. По радио еще раз предупредили: одеваться легко, брать минимум вещей, через три дня вер. немея. У меня еще тогда мелькнула невольная мысль; если брать много вещей, то и пяти тысяч автобусов не хватит...

Чернобыльская тетрадь. Часть 4

Эвакуация населения из 30-километровой зоны Чернобыльской АЭС. Жительницы Киевской области прощаются друг с другом и со своими домами, 1986 год


Большинство людей послушались и даже не взяли запас денег. А вообще хорошие у нас люди: шутили, подбадривали друг друга, успокаивали детей. Говорили им: „Поедем к бабушке", „На кинофестиваль", „В цирк"... Старшие ребята были бледны, печальны и помалкивали. В воздухе вместе с радиацией повисли деланная бодрость и тревога. Но все было деловито. Многие спустились вниз заранее и толпились с детьми снаружи. Их все время просили войти в подъезд. Когда объявили посадку, выходили из подъезда и сразу в автобус. Те, кто мешкал, бегал от автобуса к автобусу, только хватали лишние бэры. И так за день „мирной", обычной жизни нахватались снаружи и внутрь предостаточно.

Везли до Иванкова (60 километров от Припяти) и там расселяли по деревням. Не все принимали охотно. Один куркуль не пустил мою семью в свой огромный кирпичный дом, но не от опасности радиации (в этом он не понимал и объяснения на него не действовали), а от жадности. „Не для того, говорит, строил, чтобы чужих впускать..."

Многие, высадившись в Иванкове, пошли дальше, в сторону Киева, пешком. Кто на попутных. Один знакомый вертолетчик, уже позже, рассказывал мне, что видел с воздуха: огромные толпы легко одетых людей, женщин с детьми, стариков — шли по дороге и обочинам в сторону Киева. Видел их уже в районе Ирпеня, Броваров. Машины застревали в этих толпах, словно в стадах гонимого скота. В кино часто видишь такое в Средней Азии, и сразу пришло в голову, хоть нехорошее, но сравнение. А люди шли, шли, шли...»



Трагичным было расставание уезжающих с комнатными животными: кошками, собаками. Кошки, вытянув трубой хвосты, пытливо заглядывая в глаза людям, жалобно мяукали, собаки самых разных пород тоскливо выли, прорывались в автобусы, истошно визжали, огрызались, когда их выволакивали оттуда. Но брать с собой кошек и собак, к которым особенно привыкли дети, нельзя было. Шерсть у них была очень радиоактивна, как и волосы у людей. Ведь животные круглый день на улице, сколько в них набралось...

Долго еще псы, брошенные хозяевами, бежали каждый за своим автобусом. Но тщетно. Они отстали и возвратились в покинутый город. И стали объединяться в стаи.

Когда-то археологи прочли интересную надпись на древневавилонских глиняных табличках: «Если в городе псы собираются в стаи, городу пасть и разрушиться».

Город Припять не разрушился. Он остался покинутым, законсервированным радиацией на несколько десятков лет. Радиоактивный город-призрак...

Объединенные в стаи псы прежде всего сожрали большую часть радиоактивных кошек, стали дичать и огрызаться на людей. Были попытки нападения на людей, на брошенный домашний скот...

Срочно была сколочена группа охотников с ружьями, и в течение трех дней — 27, 28 и 29 апреля (то есть до дня эвакуации Правительственной комиссии из Припяти в Чернобыль) был произведен отстрел всех радиоактивных псов, среди которых были дворняжки, доги, овчарки, терьеры, спаниэли, бульдоги, пудели, болонки. 29 апреля отстрел был завершен, и улицы покинутой Припяти усеяли трупы разномастных собак...

Эвакуации были подвергнуты также жители близлежащих к АЭС деревень и хуторов: Семиходов, Копачей, Шипеличей и других.

Анатолий Иванович Заяц (главный инженер треста Южатомэнергомонтаж) с группой помощников, среди которых были и охотники с ружьями, обходили дворы деревень и разъясняли людям, что надо покидать свои р одные дома.

Больно, горько было видеть страдания и слезы людей, которым предстояло на годы, может, навсегда покинуть землю предков...

«Да шо ж це воио такэ?! Да як же я кину хату, та скотину?! Огород... Да як же це, сынку?!..»

— Надо, бабушка, надо, — объяснял Анатолий Иванович. — Кругом все радиоактивно: и земля, и трава. Скотину теперь этой травой кормить нельзя, молоко пить нельзя. Ничего... Все радиоактивное. Государство Исполнит вам, за все заплатит сполна. Все будет хорошо...

Но люди не понимали, не хотели понимать такие слова.

— Як же це?!.. Солнце светит, трава зэлэна, усе растет, цветет, сады, бачишь, яки?..

— В том-то и дело, бабушка... Радиация невидима и поэтому опасна. Скот брать с собой нельзя. Коровы, овцы, козы радиоактивны, особенно шерсть...

Многие жители, прослышав, что скот нельзя кормить травой, загнали коров, овец и коз по наклонному настилу на крыши сараев и держали там, чтобы они не шли щипать траву. Думали, что это недолго. Дня два, а потом снова будет можно.

Но все пришлось объяснять снова и снова. Скот расстреляли, людей вывезли в безопасное место...

Но вернемся в город Припять, к генералу ВВС Н. Т. Антошкину.

Чернобыльская тетрадь. Часть 4

Командир экипажа вертолета Ми-8Т к-н С.И. Володин, начальник штаба ВВС КВО генерал-майор Н.Т. Антошкин, летчик-штурман ст. л-т В.Н. Бушков и борттехник к-н А.В. Паньков. 1986 г.


Утром 27 апреля прибыли по его вызову первые два вертолета Ми-6, пилотируемые опытными летчиками Б. Нестеровым и А. Серебряковым. Гром моторов вертолетов, приземлившихся на площади перед горкомом КПСС, разбудил всех членов Правительственной комиссии, которые только в четыре утра прилегли на пару часов вздремнуть.

Генерал Антошкин управлял полетом и посадкой вертолетов, находясь на крыше гостиницы «Припять». В ту ночь он не сомкнул глаз.

Нестеров и Серебряков произвели тщательную разведку с воздуха всей территории АЭС и ее окрестностей, начертили схему заходов на реактор для сброса песка.

Подходы к реактору с воздуха были опасны, мешала вентиляционная труба четвертого блока, высота которой составляла сто пятьдесят метров. Нестеров и Серебряков произвели замер активности над реактором на разных высотах. Ниже ста десяти метров не опускались, ибо резко возрастала активность. На высоте сто десять метров — 500 ренгген в час. Но после «бомбометания» наверняка поднимется еще выше. Для осуществления сброса песка необходимо зависнуть над реактором на три-четыре минуты. Доза, которую получат за это время пилоты, составит от 20 до 80 рентген в зависимости от степени радиационного фона. А сколько будет вылетов? Это еще пока было неясно. Сегодняшний день покажет. Боевая обстановка ядерной войны...

На площадку перед горкомом КПСС то и дело садились и взлетали вертолеты. Оглушающий грохот моторов мешал работе Правительственной комиссии. Но все терпели. Приходилось говорить очень громко, просто кричать. Щербина нервничал: «Почему не начали кидать в реактор мешки с песком?!»

При посадке и взлете вертолетов работающими винтами с поверхности земли сдувало высокорадиоактивную выль с осколками деления. В воздухе возле горкома партии и в помещениях, расположенных рядом, радиоактивность резко возросла. Люди задыхались.

А разрушенный реактор все изрыгал и изрыгал из себя новые миллионы кюри радиоактивности...

Генерал Антошкин оставил вместо себя на крыше гостиницы «Припять» полковника Нестерова, чтобы тот управлял полетами, а сам поднялся в небо и лично осмотрел реактор с воздуха. Долго не мог понять, где же реактор. Незнакомому с конструкцией блока трудно ориентироваться. Понял, что нужно брать на «бомбометание» знатоков от монтажников или эксплуатации...

Прибывали все новые вертолеты. Стоял непрерывный оглушающий грохот.

Разведка проведена, подлеты к реактору определены.

Нужны мешки, лопаты, песок, люди, которые будут загружать мешки и грузить их в вертолеты...

Все эти вопросы генерал Антошкин выложил Щербине. Все в горкоме партии кашляли, сушило горло, трудно было говорить.

— У вас в войсках мало людей? — вопрошал Щербина. — Вы мне задаете эти вопросы?

— Летчики грузить песок не должны! — парировал генерал. — Им надо вести машины, держать штурвалы; выход на реактор должен быть точным и гарантированным. Руки не должны дрожать. Им ворочать мешками и лопатами нельзя!

— Вот, генерал, бери двух заместителей министров— Шашарина и Мешкова, пусть они тебе грузят, мешки достают, лопаты, песок... Песка здесь кругом навалом. Грунт песчаный. Найдите поблизости площадку, свободную от асфальта, — и вперед... Шашарин, широко привлекайте монтажников и строителей. Где Кизима?

Свидетельство Г. А. Шашарина:

«Очень хорошо поработал генерал ВВС Антошкин. Энергичный и деловой генерал. Не давал никому покоя, Тормошил всех.

Отыскали метрах в пятистах от горкома партии, возле кафе „Припять" у речного вокзала гору отличного песка. Его намывали земснарядами для строительства новых микрорайонов города. Со склада ОРСа привезли пачку мешков, и мы, вначале втроем: я, первый заместитель министра среднего машиностроения А. Г. Мешков и генерал Антошкин — начали загружать мешки. Быстро упарились. Работали кто в чем был, я и Мешков — в своих московских костюмах и штиблетах, генерал — в своем парадном мундире. Все без респираторов и дозиметров.

Вскоре я подключил к этому делу управляющего трестом Южатомэнергомонтаж Н. К. Антонщука, его главного инженера А. И. Зайца, начальника управления ГЭМ В. Ф. Выпирайло и других.

Антонщук подбежал ко мне со списком на льготы, который выглядел в этой обстановке смехотворным, но я его тут же утвердил. Это был список людей, которые будут работать на засыпке мешков песком, их увязке и погрузке в вертолеты. Такие списки обычно утверждались в прошлом на людей, которые выполняли монтажные или строительные работы на действующих АЭС, в грязной зоне. Но здесь... Антонщук и те, кому предстояло работать, действовали по старой схеме, не понимая, что грязная зона теперь в Припяти везде и что льготы надо платить всем жителям города. Но я не стал отвлекать людей объяснениями. Нужно было делать дело...

Но прибывших людей не хватало. Я попросил главного инженера Южатомэнергомонтажа А. И. Зайца проехать в ближайшие колхозы и попросить помощи...»

Свидетельствует главный инженер треста Южатомэнергомонтаж Анатолий Иванович Заяц:

«27 апреля утром надо было организовать помощь вертолетчикам по загрузке песка в мешки. Людей не хватало. Мы с Антонщуком проехали по хуторам колхоза „Дружба". Ходили по дворам. Люди работали на приусадебных участках. Но многие были в поле. Весна, шел сев. Стали разъяснять, что земля уже непригодная, что надо заткнуть зев реактору и что нужна помощь. С утра было очень жарко. У людей воскресное, предпраздничное настроение. Нам плохо верили. Продолжали работать. Тогда мы отыскали председателя колхоза и секретаря парторганизации. Пошли в поле вместе. Разъяснили людям еще и еще раз. В конце концов люди отнеслись с пониманием. Набралось человек сто пятьдесят добровольцев — мужчин и женщин. Они работали потом, не покладая рук, по загрузке мешков и вертолетов. И все это без респираторов и других средств защиты. 27 апреля обеспечили 110 вертолетовылетов, 28 апреля — 300 вертолетовылетов...»

Свидетельствует Г. А. Шашарин:

«А Щербина торопил. Под грохот вертолетов орал во весь рот, что не умеем работать, плохо разворачиваемся. Гонял всех, как Сидоровых коз, — министров, замминистров, академиков, маршалов, генералов, не говоря уже об остальных...

— Как реактор взрывать, так они умеют, а мешки загружать песком — некому!

Наконец, первую партию в шесть мешков с песком погрузили на Ми-6. С вертолетами на „бомбежку" вылетали поочередно Н. К. Антонщук, В. Д. Дейграф, В. П. Токаренко. Они монтировали этот реактор, и летчикам надо было поточнее показать, куда бросать мешки».



Первым на «бомбометание» вел вертолет военный летчик первого класса полковник Б. Нестеров. По прямой со скоростью 140 километров в час шли к четвертому блоку. Ориентир — слева две стопятидесятиметровые венттрубы АЭС.

Зашли над кратером ядерного реактора.

Чернобыльская тетрадь. Часть 4

Одна из первых фотографий реактора четвертого энергоблока

Высота сто пятьдесят, нет, высоко. Сто десять метров. На радиометре 500 рентген в час. Зависли над щелью, образованной полуразвернутой шайбой верхней биологической защиты и шахтой. Щель метров пять шириной. Надо попасть. Биозащита раскалена до цвета диска солнца. Открыли дверь. Снизу несло жаром. Мощный восходящий поток радиоактивного газа, ионизированного нейтронами и гамма-лучами. Все без респираторов. Вертолет не защищен снизу свинцом... До этого додумались позже, когда сотни тонн груза были уже сброшены. А сейчас... Высовывали голову в открытую дверь и, заглядывая в ядерное жерло, целясь в него глазом, сбрасывали мешок за мешком. И так все время. Иного способа не было...

Первые двадцать семь экипажей и помогавшие им Антонщук, Дейграф, Токаренко вскоре вышли из строя и их отправили в Киев на лечение. Ведь активность после сбрасывания мешков на высоте ста десяти метров достигала тысячи восьмисот рентген в час. Пилотам становилось плохо в воздухе...

При метании мешков с такой высоты оказывалось значительное ударное воздействие на раскаленную активную зону. Резко увеличились при этом, особенно в первый день, выбросы осколков деления и радиоактивного пепла от сгоревшего графита. Люди дышали всем этим. В течение месяца потом вымывали из крови героев соли урана и плутония, многократно заменяя кровь.

Чернобыльская тетрадь. Часть 4


В последующие дни пилоты сами уже догадались класть под сиденье свинцовые листы и надевали респираторы. Эта мера несколько снизила облучаемость летного состава...

Рассказывает полковник В. Филатов;


«В 19.00 27 апреля генерал-майор Н. Т. Антошкин доложил председателю Правительственной комиссии Щербине, что в жерло реактора сброшено 150 тонн песка. Сказал это не без гордости. Тяжко дались эти сто пятьдесят тонн.

— Плохо, генерал, — сказал Щербина. — Сто пятьдесят тонн песка такому реактору — как слону дробина. Надо резко нарастить темпы...»

Щербина разнес также в пух и прах замминистров Шашарина и Мешкова, обвинив их в нерасторопности. Назначил руководителем погрузки песка начальника Союзатомэнергостроя М. С. Цвирко.

Свидетельствует М. С. Цвирко:

«Вечером 27 апреля, когда Шашарин и Антошкин доложили о сброшенных мешках, Щербина долго орал, что плохо работали. И вместо Шашарина назначил меня руководить погрузкой песка. Я отказался от места, где брали песок до этого. Песок там по замерам дозимет-ристов был очень радиоактивный, и люди зря хватали лишние дозы. Нашли песчаный карьер в десяти километрах от Припяти. Мешки вначале брали в ОРСе, магазинах, вытряхивая оттуда крупы, муку, сахар. Потом мешки привезли из Киева. 28 апреля нам выдали оптические дозиметры, но их надо заряжать, а их, кажется, не зарядили. У меня дозиметр показывал все время полтора рентгена. Стрелка не двигалась с места. Тогда я взял еще один дозиметр. На нем показывало два рентгена, И ни гу-гу больше. Плюнул и перестал больше смотреть. Схватили где-то около семидесяти, ста рентген. Думаю, не меньше...»

Генерал Антошкин от усталости и бессонницы валился с ног, и такая оценка Щербины обескуражила его. Но только на мгновение. Он снова ринулся в бой. С 19 до 21 часа отладил отношения со всеми руководителями, от которых зависело обеспечение вертолетчиков мешками, песком, людьми для осуществления погрузки... Догадались использовать для увеличения производительности парашюты. В перевернутые вверх стропами купола парашютов грузили по пятнадцать мешков. Получалась сумка. Стропы цепляли к вертолету и — к реактору...
28 апреля было сброшено уже 300 тонн.
29 апреля — 750 тонн.
30 апреля — 1500 тонн. 1 мая — 1900 тонн.

В 19 часов 1 мая Щербина сообщил о необходимости сократить сброс вдвое. Появилось опасение, что не выдержат бетонные конструкции, на которые опирался реактор, и все рухнет в бассейн-барбатер. Это грозило тепловым взрывом и огромным радиоактивным выбросом...
Всего с 27 апреля по второе мая было сброшено в реактор около пяти тысяч тонн сыпучих материалов...

Свидетельствует Ю. Н. Филимонцев — заместитель начальника Главного научно-технического управления Минэнерго СССР:
Я приехал в Припять вечером 27 апреля. С дороги сильно устал. Потолкался в горкоме, где работала Правительственная комиссия, и пошел в гостиницу спать. С собой у меня был карманный радиометр, который мне подарили на Курской АЭС перед моим отъездом на работу в Москву. Прибор хороший, с суммирующим устройством. За десять часов сна я получил один рентген. Стало быть, активность в помещении составляла сто миллирентген в час. На улице в разных местах — от пятисот миллирентген до одного рентгена в час...»

Продолжение свидетельства Ю. Н. Филимонцева приведу несколько позднее.

28 апреля 1986 года

В восемь утра 28 апреля я приехал на работу и вошел в кабинет к начальнику Главного производственного управления по строительству Минэнерго СССР Евгению Александровичу Решетникову для доклада о результатах командировки на Крымскую АЭС.

Необходимо сообщить читателю, что главк этот, сокращенно — Главстрой, занимался вопросами строительства и монтажа тепловых, гидравлических и атомных электростанций. Как заместитель начальника главка, я возглавлял атомное направление.

И хотя сам я технолог, и долгие годы работал на эксплуатации АЭС, после лучевой болезни мне была противопоказана работа с источниками ионизирующих излучений. Из эксплуатации я перешел на работу в строительно-монтажную организацию Союзатомэнергострой, где осуществлял координацию монтажных и строительных работ на атомных станциях. То есть это была работа на стыке технологии и строительства. Работая в Союзатомэнергострое, где начальником был М. С. Цвирко, я и получил приглашение Решетникова перейти в новый главк.

Иными словами, определяющим для меня на новой работе было отсутствие контакта с радиацией, так как в интеграле у меня было уже сто восемьдесят рентген.

Решетников — опытный и энергичный организатор строительного производства, страстно болеющий за успех дела. Правда, мешало ему развернуться слабое здоровье — болезнь сердца. Он долгое время работал в провинции на строительстве заводов, шахт, тепловых и атомных электростанций. Однако технологической части АЭС, тем более ядерной физики, он не знал.

Войдя в кабинет, я стал докладывать ему о своей поездке на Крымскую станцию, но Решетников прервал меня:

— Авария на четвертом блоке Чернобыльской АЭС...

— Что произошло, причина? — спросил я.

— Связь очень плохая, — ответил он. — Телефоны на станции отключены. Работает только «ВЧ», и то плохо. Аппарат установлен в кабинете заместителя министра Садовского. Но сведения поступают нечеткие. Как будто взорвалась гремучка в аварийном баке СУЗ, в центральном зале. Взрывом снесло шатер ЦЗ и крышу барабан-сепараторных помещений, разрушено помещение ГЦН...

— Реактор цел? — спросил я.

— Неизвестно... Вроде цел... Я сейчас побегу к Садовскому, может, какие новые известия, а тебя очень прошу — посмотри чертежи и подготовь справку для доклада секретарю ЦК В. И. Долгих. Справку сделай достаточно популярную. Пойдет докладывать Садовский, а он, ты знаешь, гидротехник, в атомных тонкостях не понимает. Буду информировать тебя по мере поступления сведений. Если что узнаешь сам, докладывай мне...

— Надо бы слетать туда, посмотреть все на месте, — сказал я.

— Пока погоди. Туда и так улетело много лишнего народу. В Минэнерго некому готовить материалы для доклада. Полетишь после возвращения министра со второй командой. А может, я полечу. Желаю тебе успеха...

Я прошел к себе в кабинет, поднял чертежи и стал смотреть.

Бак аварийного запаса воды на охлаждение приводов СУЗ необходим на случай, если откажет штатная система охлаждения. Смонтирован на высоте от плюс пятидесяти до плюс семидесяти метров в наружной торцевой стене центрального зала. Емкость бака — сто десять кубов. Свободно связан дыхательной трубкой с атмосферой. Если там и собирался радиолитический водород, то он должен был через воздушник уйти из бака. Что-то не верилось, что взорвался бак. Скорее всего взрыв гремучего газа мог произойти внизу, в сливном коллекторе, куда собирается возвратная вода из каналов СУЗ и который заполнен не полным сечением. Мысль работала дальше. Если взрыв внизу, то могло ударной волной вышвырнуть из реактора все поглощающие стержни и тогда... Тогда разгон на мгновенных нейтронах и взрыв реактора... К тому же, если верить Решетникову, разрушения огромные. Ну, хорошо... Взорвался бак СУЗ, что маловероятно, снесло шатер центрального зала и крышу сепараторных помещений. Но, кажется, разрушены еще помещения ГЦН... Их мог разрушить только взрыв изнутри, например, в прочно-плотном боксе...

Похолодело внутри от таких мыслей. Но очень мало сведений... Попытался позвонить в Чернобыль. Тщетно. Связи нет. Связался с ВПО Союзатомэнерго по тройке. Начальник объединения Веретенников — или темнит, или сам толком ничего не знает. Говорит, реактор цел, охлаждается водой. Но плохая радиационная обстановка. Подробностей не знает. Кроме него, никто ничего вразумительного сказать не смог. Все гадают на кофейной гуще. В строительно-монтажном объединении Союзатомэнергострой дежурный сообщил, что утром 26 апреля был разговор с главным инженером стройки Земсковым, который сказал, что у них небольшая авария, и просил не отвлекать.

Данных для доклада было явно маловато. Справку построил, исходя из взрыва бака СУЗ, возможного взрыва в нижнем сливном коллекторе с последующим разгоном и взрывом реактора. Но перед взрывом наверняка имел место сброс пара через предохранительные клапаны в бассейн-барбатер. Тогда объяснимы взрыв в прочно-плотном боксе и разрушение помещений ГЦН...

Как выяснилось позже, я был не так уж далек от истины. Во всяком случае, взрыв реактора я угадал,

В одиннадцать утра Решетников сообщил, очень волнуясь, что удалось с трудом по «ВЧ» переговорить с Припятью. Активность над реактором — 1000 рентген в секунду...

Я сказал, что это явное вранье, ошибка на два порядка. Может, десять рентген в секунду. В работающем реакторе активность достигает тридцати тысяч рентген в час, как в ядре атомного взрыва.

— Значит, реактор разрушен? — спросил я.

— Не знаю, — загадочно ответил Решетников.

— Разрушен, — уже твердо, и скорее сам себе, сказал я. -- Значит, взрыв. Оборвало все коммуникации... Я представил весь ужас катастрофы.

— Бросают песок, — снова загадочно сказал Решетников.—Ты атомщик... Что еще можешь посоветовать кинуть в реактор, чтобы заглушить его?

— Был у нас лет двадцать назад разгон на мгновенных нейтронах на вскрытом аппарате. Мы тогда с отметки центрального зала бросали в корпус реактора мешки с борной кислотой. Заглушили... Здесь, я думаю, надо бросать карбид бора, кадмий, литий — отличные поглощающие материалы...

— Немедленно доложу Щербине.



29 апреля утром Решетников сообщил мне, что заместитель министра Садовский по нашей справке доклады^ вал о случившемся в Чернобыле секретарям ЦК КПСС В. И. Долгих и Е. К. Лигачеву.

Далее стало известно о пожаре на крыше машзала, о частичном обрушении кровли.

В последние дни в Москве, в министерстве, стало окончательно ясно, что на Чернобыльской АЭС произошла ядерная катастрофа, какой не было равных в атомной энергетике.

Сразу же в Минэнерго СССР организовали срочную и массированную переброску специальной строительной техники и материалов в Чернобыль через Вышгород. Снимали отовсюду и переправляли в район катастрофы: миксеры, бетоноукладчики, краны, бетононасосы, оборудование бетонных заводов, трайлеры, автотранспорт, бульдозеры, а также сухую бетонную смесь и другие строительные материалы...

Я поделился с Решетниковым своими опасениями: если активная зона проплавит под собой бетон и соединится с водой в бассейне-барбатере, будет страшный тепловой взрыв и радиоактивный выброс. Чтобы этого не произошло, надо срочно слить воду из бассейна.

— А как подступиться? — спросил Решетников,

— Если подступиться нельзя, надо стрелять кумулятивными снарядами. Они прожигают танковую броню, а бетон тем более прожгут...

Мысль была передана Щербине...

29 апреля 1986 года Правительственная комиссия оставила Припять и переехала в Чернобыль.

Свидетельствует Г. А. Шашарин;

«26 апреля я принял решение останавливать первый и второй блоки. Примерно, в 21.00 начали останавливать и где-то к двум ночи 27 апреля остановили. Я приказал на каждый реактор добавить в пустые каналы равномерно по активной зоне по 20 штук дополнительных поглотителей. Если пустых каналов нет, извлечь топливные сборки и вместо них вставить ДП. Таким образом искусственно увеличивался оперативный запас реактивности,

Ночью 27 апреля сидели я, Сидоренко, Мешков и Легасов и думали, что же послужило причиной взрыва. Грешили на радиолитический водород, но потом я почему-то вдруг подумал, что взрыв был в самом реакторе. Отчего-то вот пришла такая мысль. Предполагали также, что диверсия. Что в центральном зале на привода СУЗ навесили взрывчатку и... выстрелили их из реактора. Это и привело к мысли о разгоне на мгновенных нейтронах. Тогда же, ночью 27 апреля, доложил ситуацию В. И. Долгих. Он спросил: может ли быть еще взрыв? Я сказал, что нет. Мы уже к этому времени промерили вокруг реактора интенсивность нейтронного потока. Было не более 20 нейтронов на квадратный сантимер в секунду. Со временем стало 17—18 нейтронов. Это говорило о том, что реакции как будто нет. Правда, измеряли с расстояния и сквозь бетон. Какова же была подлинная плотность нейтронов, — неизвестно. С вертолета не мерили...

В ту же ночь определил минимум оперативного персонала, необходимого для обслуживания первого, второго и третьего блоков. Составил списки, передал Брюханову для исполнения.

29 апреля, уже на совещании в Чернобыле, я выступил и сказал, что надо остановить все остальные 14 блоков с реактором РБМК. Щербина молча слушал, потом, после совещания, когда выходили, сказал мне:

— Ты, Геннадий, того, не поднимай шум. Понимаешь, что значит оставить страну без четырнадцати миллионов киловатт установленной мощности?..»



В Минэнерго СССР и у нас в Главстрое организовано непрерывное дежурство, контроль грузопотоков на Чернобыль, удовлетворение первоочередных нужд.

Выяснилось, что нет механизмов с манипуляторами для сбора радиоактивных деталей (кусков топлива и графита). По всей площадке вокруг аварийного блока и значительно дальше взрывом разбросало реакторный графит и обломки топлива.

В армии таких роботов также не оказалось. Договорились с одной из фирм ФРГ о закупке за миллион золотых рублей трех манипуляторов для сбора топлива и графита на территории АЭС.

В ФРГ срочно вылетела группа наших инженеров во главе с главным механиком Союзатомэнергостроя Н. Н. Константиновым для обучения работе на роботах и приемки изделий.

К сожалению, использовать роботы по назначению так и не удалось. Они были рассчитаны для работы на ровненькой площадке, а в Чернобыле — сплошные завалы. Тогда забросили их на кровлю для сбора топлива и графита на крыше деаэраторной этажерки, но роботы запутались там в шлангах, оставленных пожарниками. В итоге пришлось собирать топливо и графит руками. Но тут я несколько забежал вперед...

Первого, второго и третьего мая дежурил в Главстрое — контроль грузопотоков в Чернобыль. Связи с Чернобылем практически не было.

4 мая 1986 года Свидетельствует Г. А. Шашарин;

«Четвертого мая нашли задвижку, которую надо было открыть, чтобы слить воду из нижней части бассейна-барбатера. Воды там было мало. В верхний бассейн заглянули через дырку резервной проходки. Там воды не было. Я достал два гидрокостюма и передал их военным. Открывать задвижки шли военные. Использовали также передвижные насосные станции и рукавные ходы. Новый председатель Правительственной комиссии И. С. Силаев уговаривал: кто откроет, в случае смерти — машина, дача, квартира, обеспечение семьи до конца дней. Участвовали: Игнатенко, Сааков, Бронников, Грищенко, капитан Зборовский, лейтенант Злобин, младшие сержанты Олейник и Навава...»


В субботу 4 мая из Чернобыля прилетели Щербина, Майорец, Марьин, Семенов, Цвирко, Драч и другие члены Правительственной комиссии. В аэропорту «Внуково» их встречал спецавтобус и всех увез в 6-ю клинику, кроме М. С. Цвирко, который вызвал служебную машину и смог уехать отдельно...

Свидетельствует М. С. Цвирко:

«Прилетели в Москву, а у меня давление страшно поперло. Произошло кровоизлияние в оба глаза. Пока в аэропорту „Внуково" собирали прибывших для отправки автобусом в 6-ю клинику, я вызвал свою служебную машину и поехал в свое привычное 4-е Главное управление при Минздраве СССР. Врач спросил, почему у меня красные глаза. Я сказал, что прострелило (кровоизлияние) в оба глаза, видимо, очень высокое давление. Врач замерил, оказалось: двести двадцать на сто десять. Потом уже я узнал, что радиация здорово нагоняет давление. Говорю врачу, что я из Чернобыля, что, видимо, облучился. Прошу проверить. Врач сказал мне, что они здесь не умеют лечить от радиации, и что мне надо ехать в 6-ю клинику. Тогда я попросил врача все-таки проверить мои данные. Он дал направление, я сдал кровь и мочу и пошел домой. Дома я хорошенько помылся. Перед отъездом я еще хорошо помылся в Чернобыле и Киеве. И стал отлеживаться. Но меня уже разыскивали. Позвонили и сказали, чтобы я срочно отправлялся в 6-ю клинику. Мол, там меня ждут. С большой неохотой при. ехал туда. Говорю:

— Я из Чернобыля, из Припяти.

Меня направили в приемный покой. Дозиметрист обнюхал меня датчиком. Вроде чисто. Я ведь хорошо перед этим отмылся, а волос у меня нет.

В 6-й клинике я увидел зам. министра А. Н. Семенова. Его уже остригли под машинку как тифозного больного. Он жаловался, что после того, как полежал на койке, голова стала грязнее, чем раньше. Их, оказывается, положили на койки, на которых до того лежали пострадавшие пожарные и операторы, привезенные сюда 26 апреля. Выходит, белье на койках не меняли и прибывшие загрязнялись радиацией друг от друга через постельное белье. Я категорически настаивал, чтобы меня отпустили, и вскоре я уехал домой. Там и отлежался...»

Чернобыльская тетрадь. Часть 4

Пострадавший от аварии на Чернобыльской АЭС на лечении в шестой клинической больнице Минздрава СССР

Рассказывает заведующая отделением клиники № 6 Москвы, где лечились облученные пожарные и операторы с ЧАЭС, доктор медицинских наук Анжелика Валентиновна Барабанова:

«Когда привезли первых пострадавших с Чернобыльской АЭС, у нас в клинике Института биофизики не было ни радиометров, ни дозиметров. Мы попросили физиков, кажется, из нашего института или из Института Курчатова подойти к нам и замерить радиоактивность поступивших больных. Вскоре пришли дозиметристы с приборами и замерили...»

Остальных прибывших в 6-й клинике «обнюхали» датчиком, раздели, обмыли, обрили волосы. Все было очень радиоактивное. Один Щербина не дал себя обрить. После обмывки переоделся в чистое и с радиоактивными волосами ушел домой (Щербина, Майорец и Марьин отдельно от других обрабатывались в соседней с 6-й клиникой медсанчасти).

Всех, кроме покинувшего клинику Щербины, Цвирко и быстро отмытого Майорца, оставили на обследование и лечение в 6-й клинике, где они находились от недели до месяца. На смену Щербине в Чернобыль улетел новый состав Правительственной комиссии во главе с заместителем Председателя Совета Министров СССР И. С. Силаевым.

3 мая 1986 года

Эвакуирован Чернобыль. Группа охотников расстреляла всех чернобыльских псов. Драма прощания четвероногих со своими хозяевами...

Объявлена 30-километровая зона. Эвакуированы население и скот.

Чернобыльская тетрадь. Часть 4


Штаб Правительственной комиссии отступил в Иван-ков. Выброс. Резко возросла активность воздуха.

Маршал С. X. Аганов тренировался с помощниками на пятом блоке по взрыву кумулятивных зарядов. Помогали офицеры и монтажники. Шестого мая придется стрелять в реальных условиях по аварийному блоку. Дыра нужна для протаскивания трубопровода подачи жидкого азота под фундаментную плиту для охлаждения.

Продолжение следует...
Автор: Григорий Медведев
Первоисточник: http://library.narod.ru/tetr/tetr5.htm

Использованы фотографии: https://takiedela.ru/2016/04/chernobyl-v-vospominaniyakh-och...

Источник →

Опубликовал Игорь Сипкин , 20.05.2017 в 07:22

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии
Комментарии Facebook